Молчат. Кондратий Трифоныч слегка зевает.
- Я нонче все буду сам! лес рубить буду сам! молоко в Москву возить -
сам! торф продавать - сам! - говорит он, приходя внезапно в восторг.
- Доброе, сударь, дело - отвечает батюшка.
- Нонче, брат, не то, что прежде! нет, брат, шалишь! нонче везде все
сам: и посмотри сам, и свесь сам, и съезди везде сам, и опять посмотри, и
опять свесь!
Кондратий Трифоныч, говоря это, суетится и тыкает руками, как будто он
в самую эту минуту и смотрит, и весит, и куда-то едет.
- Это точно; и предки наши говаривали: "Свой глазок смотрок!"
- Предки-то наши только говаривали, а сами одну навозницу соблюдали!
Батюшка снисходительно улыбается. Водворяется молчание.
- Хорошо бы машину какую-нибудь выдумать! - говорит Кондратий
Трифоныч.
- Про какую такую машину говорить изволите?
- Ну, да какую-нибудь... чтоб и жала, и косила, и лес бы рубила, и
масло бы пахтала... и везде бы один привод действовал!
- Слышно, англичане много всяких машин выдумывают!
- Сидел бы я себе дома, да делал бы, да делал бы машины, а потом в
Москву продавать возил бы.
- Вот бог англичанам на этот счет большую остроту ума дал! -
настаивает батюшка.
- А нашим не дал!
- Зато наш народ благочестием и благоугодною к церкви преданностью
одарил!
- Ну, и опять тебе говорю: кого ты своими благоглупостями благоудивить
хочешь?
Батюшка окончательно конфузится и закусывает губы. Напротив того,
Кондратий Трифоныч воспламеняется и постепенно входит в хозяйственный
азарт. Он объясняет, что можно налима с лещом совокупить и что из этого
должна произойти рыба, у которой будет печенка и молоки налимьи, а тёшка
лещиная; он объясняет, что примеры подобного совокупления случались и в
природе: стерлядь совокупилась с осетром, и вышла рыба шип, которую он ел
на обеде у губернатора.
- Не у теперешнего, - прибавляет он, - теперь у нас какой-то гордишка,
аристократишко какой-то, а вот у прежнего, у генерала Слабомыслова!
Он объясняет батюшке, какую он машину выпишет: и дрова таскать будет,
и пахать будет, и воду носить будет, и топить ее будет не дровами, а
землей, - все землей!
- Работников, брат, мне с этой машиной совсем не надо! - прибавляет
он.
Он объясняет, каких он коров из Англии выпишет; костей у них совсем
нет, а все одно мясо да молоко, все молоко, все молоко!
Он объясняет, наконец, что выстроит новую колокольню, такую
колокольню: один этаж каменный, другой деревянный, потом опять каменный и
опять деревянный.
- Жертва богу угодная! - замечает батюшка, - жертва, сударь, все равно
что кадило благовонное!
- А ты думал как?
- Впрочем, колокольня у нас еще постоит... вот насчет трапезы,
Кондратий Трифоныч!
- Уж ты молчи! я все сделаю! и колокольню сломаю! и трапезу сломаю! я
все сломаю! - объясняет Кондратий Трифоныч.
И, разговаривая таким манером, выпивает рюмку за рюмкой, рюмку за
рюмкой!
Батюшка, в свою очередь, выпивает; и вследствие этого беспрестанно
поправляет пальцами глаза, как будто хочет их разодрать, чтоб лучше видеть.
В то же время он радуется, что в одно утро приобрел столько разнообразных
сведений.
- Это вы благополезное дело затеяли, Кондратий Трифоныч! - говорит он.
- Тьфу ты!
Наконец, изолгавшись вконец и, вероятно, найдя, что машины все до
одной изобретены, коровы все выписаны, Кондратий Трифоныч впадает в
истощение. Часы бьют два.
- Обедать! - кричит Кондратий Трифоныч, - ты со мной, что ли, отче?
- Уж очень занятно вы рассказываете, Кондратий Трифоныч! послушал бы и
еще-с.

Бунин.

и еще, оттуда же... :-))

- Оно конечно, - рассуждал по этому поводу Кондратий Трифоныч, - оно
конечно... Ванька сапоги чистит, а я их надеваю, Ванька печки топит, а я
около них греюсь... ну да, это оно!
И с тех пор слово "антагонизм" до такой степени врезалось в его
память, что он не только положил его на музыку, но даже употребляет для
выражения всякого рода чувств и мыслей.
И ходит Кондратий Трифоныч по своим опустелым сараям, ходит и
останавливается, ходит и мечтает. Мало-помалу мысль его оставляет
Ваньку-подлеца и обращается к другим предметам. Он думает о том, что вдруг
будущим летом во всех окрестных имениях засуха, а у него у одного всё
дожди, всё дожди: что окрестные помещики не соберут и на семена, а он все
сам-десят, все сам-десят. Он думает о том, что кругом все тихо, а у него в
имении вдруг землетрясение! слышится подземный шум, люди в смятении,
животные в ужасе... вдруг - вв!.. зз!.. жж!.. и, о радость, на том самом
месте, где у него рос паршивый кустарник, в одну минуту вырастает высокий и
частый лес, за который ему с первого слова дают по двести рублей за
десятину. Он думает о том, что мужики его расторговались, что они помнят
его благодеяния и подносят ему соболью шубу в пятнадцать тысяч рублей
серебром. Он думает о том, что в Москве сгорело все сено, сгорели все дрова
и неизвестно куда девался весь хлеб, что у него, напротив того, вследствие
собственной благоразумной экономии, а также вследствие различных поощрений
природы, всего этого накопилось множество, что он возит и продает, возит и
продает... Он думает о том, что вышло повеление ни у кого ничего не
покупать, кроме как у него, Сидорова, за то, что он, Сидоров, в такую-то
достопамятную годину пожертвовал из крестьянского запасного магазина
столько-то четвертей, да потом еще столько-то четвертей, и тем показал
ревность беспримерную и чувствительность, подражания достойную... Он думает
о том, что в доме его собрались окрестные помещики и что он им толкует о
превосходстве вольнонаемного труда над крепостным. "Конечно, господа, -
говорит он им, - в настоящее время помещик не может получать дохода, сидя
на месте сложа руки, как это бывало прежде; конечно, он прежде всего должен
употребить свой личный труд, свою личную, так сказать,
распорядительность"...
Но вот мысли его от усиленной работы начинают мешаться. Перед глазами
его от беспрерывного коловратного движения показываются зеленые круги;
белая колокольня, стоящая перед барским домом, начинает словно
подплясывать; дворовая баба, проходящая по двору, словно не идет, а на
одном месте пошатывается, и что-то у ней под фартуком, что-то у ней под
фартуком...
- Есть, что ли, мне хочется? - спрашивает сам себя Кондратий Трифоныч
и с злобою замечает, что часовая стрелка показывает только десять.
- А ведь у ней под фартуком что-то есть, - продолжает он, но не дает
своим предположениям дальнейшего развития, а только прибавляет: - Ладно!
Надоело ходить, надоело мыслить... Кондратий Трифоныч садится на диван
и примечает, что пыль со стола не сметена. В былое время, то есть до
"антагонизма", он вскипел бы при виде такого беспорядка, он кликнул бы
Ваньку и тут же задал бы ему трепку. Теперь этот беспорядок приносит ему
более удовольствия, нежели огорчения, ибо он видит в нем улику.
- Ванька! - кричит Кондратий Трифоныч, и в голосе его слышится уже
торжество победы, - это что?
- Стол-с, - отвечает Ванька с самым невозмутимым хладнокровием.
- А на столе что?
- Пыль-с.
- Ну?
Ванька молчит.
- Ладно! - говорит Кондратий Трифоныч и через минуту имеет
удовольствие слышать, как Ванька хихикает с кем-то в передней.
Кондратий Трифоныч снова предается мечтаниям. Он мечтает о том, как
было бы хорошо, если бы он был живописцем; тогда бы он срисовал бы
нахальную Ванькину рожу в тот момент, когда он отвечает: "Пыль-с", - и
представил бы эту картинку становому. Но с другой стороны, где же
ручательство, что становой не примет этой картинки за вымышленное
произведение собственной его, Кондратия Трифоныча, фантазии? где свидетели,
которые подтверждали бы, что Ванька, отвечая: "Пыль-с", имел именно такое,
а не иное выражение лица?
- О, черт побери! Эти приказные вечно с своими канцелярскими
закавычками! - восклицает Кондратий Трифоныч и начинает выискивать мечтаний
более практических.

"Ну и жизнь!Не пей, не жуй
Обижает нас буржуй"

А вот еще фрагмент того же автора...


Теперь лето, и на петербургских улицах пропасть рабочего люда. Необходимо, чтоб эти люди питали доверие. Бредет какой-нибудь Радимич или Корела, с лопатой и киркой на плече, и непременно вздыхает (и об чем это они все вздыхают?). И вот навстречу его вздохам сорвался с цепи человек, у которого на лбу так и горит: "в надежде славы и добра"... Смотрит на него Корела и долго ничего не понимает. Однако ж постепенно окриляется, окриляется -- и вдруг мысль: ведь это значит, что недоимки простят! И что же! куда разом все подевалось: и вздохи, и задавленный вид! Пошел Корела как ни в чем не бывало лопатой поковыривать, киркой постукивать... Бог в помощь, Корела!
Вы скажете, может быть, что это с его стороны своего рода "бредни", -- так что ж такое, что бредни! Это бредни здоровые, которые необходимо поощрять: пускай бредит Корела! Без таких бредней земная наша юдоль была бы тюрьмою, а земное наше странствие... спросите у вашего доброго деревенского старосты, чем было бы наше земное странствие, если б нас не поддерживала надежда на сложение недоимок?
На днях я зашел в курятную лавку и в одну минуту самым простым способом всем тамошним "молодцам" бальзам доверия в сердца пролил. "Почем, спрашиваю, пару рябчиков продаете?" -- Рубль двадцать, господин! -- Тогда, махнув в воздухе тросточкой, как делают все благонамеренные люди, когда желают, чтобы, по щучьему велению, двугривенный превратился в полуимпериал, я воскликнул: "Истинно говорю вам: не успеет курица яйцо снести, как эта самая пара рябчиков будет только сорок копеек стоить!"
Почему я это сказал и каким образом оно у меня вышло -- я сам не могу объяснить. Вероятнее всего, что я солгал (нынче общее правило: лгать, покуда не уличат). Но надо было видеть, как эти простодушные люди при моих словах встрепенулись и ободрились. "Да мы всей душой!", "да для нас же лучше!", "да у нас тогда отбоя от покупателев не будет!" -- только и слышалось со всех сторон. И заметьте, что я ни одним словом об "таксе" не намекнул. Ибо "такса" напоминает отчасти о социализме, отчасти о бывшем министре внутренних дел Перовском и отчасти о водевилисте Каратыгине, который в водевиле "Булочная" возвел учение о "таксе" в перл создания. Tout se lie, tout s'enchaine dans ce bas monde! [Все связано, все переплетено в этом жалком мире! (франц.)] -- как сказал некогда Ламартин.
Такова программа всякого современного деятеля, который об общей пользе радеет. Не бредить, не заблуждаться, а ходить по лавкам и... внушать доверие. Ибо ежели мы не будем ходить по лавкам, то у нас, пожалуй, на вечные времена цена пары рябчиков установится в рубль двадцать копеек. Подумайте об этом, тетенька!
Только уж само собой разумеется, что если мы решаемся "внушать доверие", то об errare надо отложить попечение и для себя и для других. Потому что, в противном случае, возьмет "молодец" в руки счеты, начнет прикладывать да высчитывать, и окажется, что ничего дешевого у нас в будущем, кроме кузьки да гессенской мухи, не предвидится.

*

Таким образом, оказывается, что "внушать доверие" значит перемещать центр "бредней" из одной среды (уже избредившейся) в другую (еще не искушенную бредом). Например, мы с вами обязываемся воздерживаться от бредней, а Корела пусть бредит. Мы с вами пусть не надеемся на сложение недоимок, а Корела -- пусть надеется. И все тогда будет хорошо, и мы еще поживем. Да и как еще поживем-то, милая тетенька!
Но что же нужно сделать для того, чтобы забредило такое подавленное суровою действительностью существо, как Корела? -- Очень немногое: нужно только иметь наготове запас фантастических картин, смысл которых был бы таков: вот радости, которые тебя впереди ожидают! Или, говоря другими словами, надобно постоянно и без устали лгать.

Ну право , квинтессенция современных учебников по еффективному менеджменту... И ведь все так и работает до сих пор....:-))) Куда катится мир?

продолжение....

Отсюда, новый девиз: humanum est mentire [человеку свойственно лгать (лат.)], которому предназначено заменить вышедшую из употребления римскую пословицу, и с помощью которой мы обязываемся на будущее время совершать наш жизненный обиход. Весь вопрос заключается лишь в том, скоро ли нас уличат? Ежели не скоро -- значит, мы устроились до известной степени прочно; ежели скоро -- значит, надо лгать и устраиваться сызнова.
Задача довольно трудная, но она будет в значительной мере облегчена, ежели мы дисциплинируем язык таким образом, чтобы он лгал самостоятельно, то есть как бы не во рту находясь, а где-нибудь за пазухой.
Мы всегда были охотники полгать, но не могу скрыть, что между прежним, так сказать, дореформенным лганьем и нынешним такая же разница, как между лимоном, только что сорванным с дерева, и лимоном выжатым. Прежнее лганье было сочное, пахучее, ядреное; нынешнее лганье -- дряблое, безуханное, вымученное.
Дореформенные лгуны составляли как бы особую касту (не всякий сознавал себя достаточно одаренным), вроде старинных "явных прелюбодеев" или нынешних рассказчиков из народного быта. Они лгали не от нужды, а потому, что "веселие Руси есть лгати". Поэтому лганье их было восторженное, художественно-образное и чуждое всякой тенденциозности. Память о лгунах нашей черноземной полосы жива и поднесь; но увы! старые тамбовцы-лгуны постепенно вымирают, а потомки их, пропившиеся и прогоревшие, довольствуются невнятным бормотанием.
Я помню, как при мне однажды тамбовский лгунище рассказывал, как его (он говорил: "одного моего друга", но, по искажениям лица и дрожаниям голоса, было ясно, что речь идет о нем самом) в клубе за фальшивую игру в карты били. Сначала вымазали горячей котлеткой лицо; потом приклеили к голой спине бубнового туза; потом, встряхнув, поставили на колени и велели прощенья просить и, наконец уж, начали настоящим образом бить. Кто-то крикнул: вымазать ему, мерзавцу, дегтем спину! -- но тут уж полициймейстер вступился. Передавая эти потрясающие подробности, рассказчик видимо переживал незабвенные минуты, о которых повествовал. Когда речь шла о котлете -- его лицо сжималось и голова пригибалась, как бы уклоняясь от прикосновения постороннего тела; когда дело доходило до приклейки бубнового туза, спина его вздрагивала; когда же он приступил к рассказу о встряске, то простирал руки и встряхивал ими воображаемый предмет. Одним словом, выходило и образно и талантливо. Но в то же время было несомненно, что он, по крайней мере, на две трети налгал. Взявши в основу истинное происшествие, он постепенно увлекался художественными инстинктами (а может быть, и состраданием к самому себе) и доходил до небылиц. Скажи он просто: били! -- право, этого было бы совершенно достаточно, чтоб пробудить жалость во всех сердцах. Но у него горело воображение, но сердце его учащенно билось и накипевшие слезы просились наружу. Все нутро подстрекало его, кричало: мало! мало! мало!
Так что в заключение, позабыв, что рассказывает о друге, и отожествив себя с ним, он воскликнул:
-- Вот она, ключица-то! это мне ее в ту пору переломили! Чисто отделали... а?
Смотрим: ключица как ключица -- целехонька! Ах, Иван Иваныч!
Словом сказать, еще немного -- и эти люди рисковали сделаться беллетристами. Но в то же время у них было одно очень ценное достоинство: всякому с первого же их слова было понятно, что они лгут. Слушая дореформенного лжеца, можно было рисковать, что у него отсохнет язык, а у слушателей уши, но никому не приходило в голову основывать на его повествованиях какие-нибудь расчеты или что-нибудь серьезное предпринять.
Нынче на сцену выступили лгуны малоталантливые, тусклые по форме и тенденциозные по существу.
По форме современное лганье есть не что иное, как грошовая будничная правда, только вывороченная наизнанку. Лгун говорит "да" там, где следует сказать "нет", -- и наоборот. Только и всего, Нет ни украшений, ни слез, ни смеха, ни перла создания -- одна дерюжная, черт ее знает, правда или ложь. До такой степени "черт ее знает", что ежели вам в глаза уже триста раз сряду солгали, то и в триста первый раз не придет в голову, что вы слышите триста первую ложь.
По существу, современное лганье коварно и в то же время тенденциозно. Оно представляет собой последнее убежище, в котором мудрецы современности надеются укрыться от наплыва развивающихся требований жизни; последнее средство, с помощью которого они думают поработить в свою пользу обезумевшее под игом злоключений большинство.
Дерюжность формы в особенности делает нынешнюю ложь опасною. Она отнимает возможность выяснить цели лганья, а стало быть, и устеречься от него. Сверх того, лжец новой формации никогда не интересуется, какого рода страдания и боли может привести за собою его ложь, потому что подобного рода предвидения могли бы разбудить в нем стыд или опасения и, следовательно, стеснить его свободу. Раз навсегда сбросив с себя иго напоминаний и уколов, он лжет нагло, бессердечно и самодовольно, так что даже достаточно проницательные люди внимают ему в недоумении или же, в крайнем случае, видят в его лганье простую бессмыслицу.
Представьте себе, что вы в первый раз очутились в Петербурге и желаете знать, каким образом пройти, например, в Гороховую улицу. И вот первый лжец посылает вас на Обводный канал, а по прибытии туда вас принимает второй лжец и говорит: надо идти на Выборгскую сторону. Вы измучились, погубили пропасть времени, вы в изумлении спрашиваете себя: зачем понадобилась эта мистификация? -- а в эту самую минуту к вам подходит третий лжец и советует поискать Гороховую в окрестностях Екатерингофа. Спрашивается: какой имеете вы резон не последовать этому совету? И вы опять губите время, опять изнуряетесь, не понимаете, что такое случилось?
Вот нынешние лгуны каковы.
Я не спорю, что всю эту процедуру охотно проделал бы и дореформенный лгун; но, выполняя ее, он был бы искренно убежден, что это значит "дураков учить". И долго бы заливался смехом при мысли, "какую рожу дурак состроит, когда в Екатерингоф припрет". Нынешний лгун даже подобными неумными мотивами не задается. Он лжет на всякий случай, но лжет не потому, что у него в горле застряла случайная бессмыслица, а потому, что ложь сделалась руководящим принципом его жизни, исходным пунктом всей его жизнедеятельности. Или, говоря другими словами, он лжет потому, что, по нынешнему времени, нельзя назвать правду по имени, не рискуя провалиться сквозь землю.
Мне кажется, что в последних, подчеркнутых мною, словах заключается вся разгадка современного лганья. Прежде мы лгали, потому что была потребность скрасить правду жизни; нынче -- лжем потому, что боимся притронуться к этой правде. Как будто в самом воздухе разлито нечто предостерегающее: "Смотри! только пикни! -- и все эти основы, краеугольные камни и величественные здания -- все разлетится в прах!" Или яснее: ежели ты скажешь правду, то непременно сквозь землю провалишься; ежели солжешь -- может быть, время как-нибудь и пройдет.
Понятное дело, что последнее все-таки выгоднее.

Эх, едрёно пишет